В Волгограде готовится к печати сборник воспоминаний об известном волгоградском писателе Евгении Александровиче Кулькине. Публикуем очерк, который войдет в эту книгу.
Татьяна Данилова
«Я должен побыть в главном состоянии — в состоянии поэтического поиска, поиска поэтического слова. Я должен его найти»
Где бы ни доводилось мне работать в Волгограде – в газетах, на радио, в благотворительном фонде «Царицынская муза», — Евгений Александрович всегда был доступен для интервью, воспоминаний, споров и разговоров о насущном. В комнатке Союза писателей, где кипела работа клуба «Парнас», ведомого его супругой, поэтессой Елизаветой Иванниковой, у Евгения Александровича было свое личное кресло, в котором он проводил несколько дневных часов, иногда отвлекаясь на события в соседнем актовом зале — собрания писательской организации, выставки, творческие вечера. Под присмотром Лизы, многие годы несшей незаметный женский подвиг служения выдающемуся человеку и несущей его до сих пор, Евгений Александрович непрерывно принимал посетителей, забегавших в комнатку поболтать, спросить, записать интервью, услышать его новые стихи и свежие мысли по поводу нового романа, который он писал каждый день, но не на виду у людей. На виду он только проговаривал какие-то сюжетные связи, словесные находки, смысл обнаруженного им документа.
Посиделки в кресле были частью атмосферы писательского Дома на Краснознаменской, 8, порой шумной, но всегда по-домашнему уютной. Сюда приходили, едва оторвавшись от письменного стола, и творческий процесс, в сущности, продолжался, только в иной форме.
Здесь я узнала из первых рук, как работает писатель Евгений Кулькин.
— Как долго вы работаете над крупной вещью? – спрашиваю его.
— Расскажу тебе одну историю, которую еще никому не рассказывал. Я писал по-разному, что-то быстро, что-то не очень. И все это было до 1963 года. А в 63-м году собрался я ехать в отпуск, у меня была путевка в Чехословакию. Жил я в Рудне. Там за Терсой домик был, и решил я недельку в том домике пожить. И вот я там живу, ловлю рыбу. И вдруг поднялся сильный ветер. Я переплыл сюда, на эту сторону, закинул удочку. И подходит ко мне… мама. Видение наяву. И говорит, почему, мол, ты, Женя, на работу не выходишь? Я говорю, на какую работу. Ну как же, говорит она, уже два дня как ты должен работать.
А я пошел в отпуск на два месяца и выходить на работу должен был через шестьдесят дней. Что это было — клиническая смерть или что-то еще, не знаю. Я тогда непомерно пил, поэтому все могло случиться. Но с той поры во мне что-то преобразилось — я стал видеть сюжеты как бы вживую, наяву. То, что я пишу, я вижу вживую во всех деталях. Уже не я руковожу героями, а они мной руководят. Я хочу выстроить сюжет так, а они его строят иначе.
— А стихи пишутся прямо во время работы над прозой?
— Стихи у меня пишутся всегда. Я когда поднимаюсь утром, пишу обязательно не менее трех стихотворений. Не важно, о чем они, но я должен побыть в главном состоянии — в состоянии поэтического поиска, поиска поэтического слова. Я должен его найти. Неважно, пойдет оно куда-нибудь или нет. Потом я сажусь писать прозу и пишу определенное количество страниц.
Свой двухтомник поэзии он назвал «Воскресят меня стихи». Тут и «воскрешение» процесса ежедневного написания прозы через стихи, и пророчество о будущем. Энергетика этого «состояния поэтического поиска, поиска поэтического слова» была у него настолько мощной, что вбирала в себя огромный массив народной речи, прежде всего казачьей. Когда он рассказывал мне о своей встрече с Шукшиным в Волгограде в 1974 году, то признался, что упрекнул Василия Макаровича в бедности народной речи в его романе о Степане Разине «Я пришел дать вам волю». Как же так, мол, действующие лица – казаки, а казачьей речи у них нет. На что Василий Макарович отвечал, что, мол, задачи в романе были другие, не местного характера, а общерусского. Кстати, Шукшин и Кулькин могли встретиться еще в начале 1950-х годов, когда служили на флоте в Севастополе в одно время.
Романные и поэтические тексты, созданные Евгением Кулькиным, стали основой для фундаментального труда волгоградских лингвистов во главе с профессором, доктором филологических наук Софьей Лопушанской. Софья Петровна была влюблена в поэтический строй и языковое богатство казачьей народной речи, открывшееся ей в текстах Евгения Александровича. Под ее руководством за несколько лет учеными ВолГУ был составлен индексированный словник писателя, который по объему оказался сопоставимым со словарным фондом Л. Н. Толстого. И многие языковые находки Евгения Кулькина вошли в «Словарь донских говоров Волгоградской области».
Говорили мы и о Шолохове, о «Тихом Доне». Евгений Александрович считал несостоятельными обвинения Шолохова в якобы плагиате из текстов казачьего писателя Федора Крюкова. По его мнению, Федор Крюков, которому приписывали авторство великого произведения, был писателем малых форм — рассказа, очерка — и не обладал тем масштабным историческим романным мышлением, которое было свойственно подлинному автору «Тихого Дона» Михаилу Шолохову.
Сам Евгений Кулькин таким мышлением обладал в полной мере и в 2012 году вышел к читателю с монументальным произведением — романной трилогией о Сталине «Обручник», над которой работал много лет. Он терпеливо объяснял мне смысл названия трилогии, связывая образ обрученного супруга Девы Марии – Иосифа Обручника – с образом Иосифа Сталина, обрученного с Россией. Смысл обоих образов – в бескорыстной пожизненной жертве ради высокой цели. Для Евгения Александровича известные факты о том, что Сталин читал по 500 страниц в день, а после смерти оставил только скромную одежду и деньги, предназначавшиеся для материальной помощи нуждавшимся людям, были подтверждением верного понимания этого образа.
Это было близко ему – смирение на каком-то глубинном, изначальном уровне. В одном из ранних стихотворений он писал:
Мне неизвестно, что такое сытость,
Сонливое довольство и тоска…
Мне непонятно, что такое скрытость
И каверзный удар исподтишка.
21 марта 2017 года в волгоградском Союзе писателей проводили поэтический вечер, посвященный Международному дню поэзии. Евгений Александрович из-за болезни не смог прийти. Вместо себя он передал четверостишие в честь этого праздника, написанное в тот же день:
Ударил колокол поэзии,
Чтоб все несбыточным загрезили,
Явить божественную прыть,
Врагов нечаянно простить…
В последние год-два Евгений Александрович почти не вставал и почти не видел. Я позвонила ему, сейчас уже не вспомню, о чем, — наверное, как всегда, что-то спросить, уточнить, проверить. И он ответил – с помощью супруги. В конце разговора стал импровизировать:
Краше Тебя только Ты,
Королева мужской мечты!
Эти строчки пришли в виде эсэмэски. Он, несмотря ни на что, с ходу явил свою божественную прыть. Ответила:
Выше тебя только Свет,
Льющийся с высоты.
Это было 7 марта 2018 года. Последний раз, когда мне довелось общаться с Евгением Александровичем. Эта невинная пикировка оказалась его прощальным приветом. Вскоре его не стало. И сердце запомнило его юношескую свежесть и мужскую стать.
В моей памяти Евгений Александрович таким и остался – юношей до последних дней, легким, отзывчивым на теплоту, лишенным даже намека на монументальность, в любую минуту готовым к словесной игре. И с улыбкой уходящим куда-то в принимающий его Свет.
